Главная страница «Первого сентября»Главная страница журнала «Русский язык»Содержание №36/2001

ЖИВОЕ СЛОВО

М.В.ПАНОВ – ПЕДАГОГ

Г.Н.ИВАНОВА-ЛУКЬЯНОВА,
профессор МГЛУ

М.В.ПАНОВ

На лекции в МГУ. Фото Л.Л.Касаткина

Михаил Викторович начал свою педагогическую деятельность в школе, где проработал учителем русского языка восемь лет. Сейчас, когда ему исполнился 81 год, этот период словно приблизился: он часто вспоминает школу, создает для нее учебник, работа над которым не прерывается в течение трех десятилетий; к нему до сих пор приходят его школьные ученики. Когда-то я написала ему, что перехожу работать из школы в институт, – и он ответил, что теперь общение со студентами уже не будет таким ярким, как со школьниками, хотя и в институте можно найти много интересного. Работа в школе помогла М.В. Панову стать уникальным методистом. Его методические приемы преподавания русского языка, изложенные в разные годы в докладах, спецкурсах, учебниках для русских и национальных школ, поражают своей изобретательностью, остроумием и абсолютной практической ценностью. Особенно интересен иллюстративный материал, его познавательная и эстетическая полезность. Эти тексты воспитывают. Обращение к детям у Михаила Викторовича – не стариковское прощание с жизнью, а энергичное усилие поднять уровень школьного преподавания, используя в полной мере детскую одаренность. Так, в экспериментальном школьном учебнике М.В. Панов не идет по пути упрощения, а уже в младших классах вводит понятие фонемы и позиции. Настоящим подарком детям стал «Словарь юного филолога», которому ученый отдал часть своей жизни, тщательно продумывая сначала состав авторского коллектива книги, а затем терпеливо работая с ним над каждой статьей словаря и подбирая такие иллюстрации, которые разбивают стереотипные представления о писателях и филологах и показывают их с незнакомой, неожиданной стороны.

Так легок слог, так доступны и увлекательны многие пановские тексты, что кажется: и писал он их с необыкновенной легкостью. Но легкость эта – результат огромного, титанического труда. Недавно я спросила, легко ли он пишет. «Очень трудно, – последовал ответ. – Много раз переделываю. Стремлюсь, чтобы ритм напоминал разговорный». И рассказал, что, когда кто-то из Челябинска опубликовал его лекции по методике, он впервые заметил, что их ритм действительно похож на разговорный.

Возможно, работа в школе определила и особенности Панова как вузовского преподавателя. Свои первые лекционные курсы Михаил Викторович начал читать в Московском городском педагогическом институте им. В.П. Потемкина. До него «Введение в языкознание» вел А.А. Реформатский. В институте это имя было овеяно легендой, о нем говорили с восхищением и страхом. Вспоминали, как трудно сдавать ему экзамены: одному ни за что «отлично» ставит, а другой все знал, все учил – и «неуд». Рассказывали, что кто-то только вошел, рассказал лингвистический анекдот – и сразу вышел с пятеркой, а кому-то он задал такой вопрос, на который даже в коридоре никто не смог ответить. Сам облик Реформатского совпадал с образом старинного профессора. Мы знали, что он дружит с Рихтером (за билетами на его концерты мы уже тогда простаивали сутками), и это чрезвычайно усиливало притяжение к нему. Но наша нулевая лингвистическая подготовка не помогла нам тогда в полной мере оценить наших великих учителей.

А.Б.ШапироА.Б.Шапиро

А ведь Мосгорпед собрал в своем скромном школьном здании в Гавриковом переулке (около ст. метро «Красносельская») лучших лингвистов и литературоведов того времени. Здесь читали свои лекции Рубен Иванович Аванесов, Григорий Осипович Винокур, Владимир Николаевич Сидоров, Абрам Борисович Шапиро, Лидия Николаевна Шатерникова, Иван Афанасьевич Василенко, Андрей Чеславович Козаржевский, Сергей Михайлович Бонди, Виктор Давыдович Левин, Леонид Петрович Гроссман, Юрий Михайлович Кондратьев, Николай Иванович Балашов, Ольга Александровна Державина, Сергей Федорович Елеонский, Евгений Борисович Тагер, Лидия Павловна Гедымин и другие замечательные преподаватели. Дух захватывает от простого перечисления имен этих ярких и прекрасных людей. Мы любили их, любовались и гордились ими. Годы учебы в МГПИ прошли в обстановке взаимной любви студентов и преподавателей. Никто не заставлял нас часами просиживать на кафедре, обсуждая, редактируя, рисуя очередной номер «Языковеда» – газеты, выпускаемой на факультете под руководством Михаила Викторовича. А Евгений Борисович Тагер, приобщивший нас к своим любимым поэтам Марине Цветаевой и Борису Пастернаку, водивший студентов на интересные доклады в Институт мировой литературы АН СССР, на выставки Р.Фалька, А.Матвеева, М.Шагала, импрессионистов, в Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина! Никто не заставлял его это делать. А на один из литературных вечеров в институт он пригласил И.Эренбурга. Почти на всех концертах Рихтера мы видели Е.Б. Тагера с егокрасавицей женой. Тогда еще преподавателей вузов направляли в рабочие коллективы проводить антирелигиозную пропаганду. Л.Н. Шатерникову послали на ЗИЛ (тогда ЗИС). Она так замечательно изложила содержание и особенности всех четырех Евангелий (от Матфея, Марка, Луки и Иоанна), что рабочие очень заинтересовались. Начали заглядывать в церковь даже те, кто раньше об этом и не помышлял.

Е.Б.ТагерВсе, что любили наши преподаватели, любили и мы. И эти интересы у большинства из нас остались на всю жизнь.

Е.Б.Тагер

Читать лекции в таком институте, да еще после своего знаменитого предшественника и учителя, было для М.В. Панова, наверное, совсем не просто. С одной стороны, нельзя было опустить высоко поднятую планку, с другой – как теперь кажется, нужно было самый трудный предмет сделать самым понятным. Как в школе. Мы, выпускники 1959 года, были первыми слушателями лекций Михаила Викторовича. Ему было тогда 35 лет. Аудитория в 100 человек дышала одним дыханием, сидели как загипнотизированные. Все было не только интересно, но и абсолютно понятно. Самые трудные понятия фонологии, введенные А.А. Реформатским, были доведены до такой ясности, что на всю жизнь закрепились в памяти.

С первых же лекций вокруг Панова образовалось некое магнитное поле, сила которого увеличивалась с каждой лекцией.

О.А.ДержавинаО.А.Державина

Учебник Реформатского, казавшийся нашим предшественникам невообразимо трудным, становился не только понятным, но и глубоким, а его автор предстал перед нами лингвистом, провозгласившим систему языка как философскую и эстетическую сущность. Так ученик Реформатского подготовил нас к восприятию новой тогда теории своего учителя. Перефразируя слова Белинского, можно сказать, что Панов смог стать учителем для всех нас потому, что он был гениальным учеником. С благоговением он вспоминает Д.Н. Ушакова, А.М. Сухотина. Вспоминает, как он первокурсником в первый раз присутствовал на собрании лингвистического кружка, где А.М. Сухотин делал доклад о ритме прозы. С тех пор он берег эту тему, хотя никогда не говорил о ней. А.А. Реформатского он называл человеком эпохи Возрождения, имея в виду широту его интересов, глубокое знание и понимание искусства. Эти черты присущи в полной мере и самому Панову.

В.Н.СидоровСвоим старшим наставником и ангелом-хранителем Михаил Викторович считал Ивана Афанасьевича Василенко, много лет возглавлявшего кафедру русского языка в МГПИ. Это был большой, толстый, веселый и добрый человек. Он предоставил молодому преподавателю полную свободу действий. Нам казалось, что для молодых русистов, работавших тогда на кафедре, он был не начальником, а старшим другом. Такое же отношение уважительности было и у этих молодых преподавателей к студентам. И мы, студенты, в свою очередь, любили их и до сих пор никого не забыли. Это Марина Сергеевна Бунина, Светлана Георгиевна Капралова, Татьяна Николаевна Кандаурова, Ольга Александровна Князевская, Ирина Артемьевна Кудрявцева. Они были молоды, талантливы, доброжелательны и вносили струю задора и свободомыслия в нашу студенческую жизнь. Однажды на первом курсе мы в первый раз сбежали с какой-то лекции и крадучись спускались по лестнице. Вдруг перед нами выросла огромная фигура Василенко. Сердце ушло в пятки от страха. А он, загородив проход, грозно прогремел: «Не всякий вас, как я, поймет!». С какой радостью выбежали мы тогда из института, впервые ощутив настоящую свободу студенческой жизни, как мы тогда ее понимали.

В.Н.Сидоров
Л.Н.ШатерниковаЛ.Н.Шатерникова

Взрослые понимали свободу по-своему: именно наш институт открыл свои двери для лингвистов – бывших политзаключенных и эмигрантов. Так на кафедре русского языка стали работать В.Н. Сидоров и Г.О. Винокур. Поведение наших преподавателей определенно и явно свидетельствовало о том, что мерилом человеческой ценности является не политическая активность и партийная принадлежность, а ум, совесть и талант. Это была другая сторона свободы, и за нее многие ученые дорого заплатили. «Талантливым людям не прощают их таланта», – не раз слышала я от Панова эту горькую фразу, которую к себе он, конечно, не относил, но беда коснулась и его. Панов-ученый был лишен работы в академическом институте в самый яркий и плодотворный период своей деятельности.

Л.П.ГроссманЛ.П.Гроссман

Но, к счастью, Панов-лектор был сохранен для московской общественности. Заведующая кафедрой русского языка МГУ К.В. Горшкова, проявив опасную по тем временам гражданскую смелость, из года в год приглашала Михаила Викторовича читать спецкурсы. Вот на них-то и повалила вся Москва. Самая большая аудитория филфака переполнялась за четверть часа до начала лекции. Сидят на подоконниках, на ступеньках, стоят около доски и преподавательского стола – войти в аудиторию невозможно. Но вот к аудитории подходит Панов. Толпа раздвигается ровно настолько, чтобы пропустить одного человека, и снова смыкается. Лекция начинается – и проходит на одном дыхании.

С.М.БондиСтудентам университета уже привычно стало видеть на задних партах пожилых людей. Среди них и мы, его первые студенты, «пановские девочки», как нас называли. Но новые студенты смотрели на него такими же влюбленными глазами.

С.М.Бонди

Казалось бы, можно ли слушать одну и ту же тему по орфоэпии четыре-пять раз? Оказывается, у Панова можно, потому что лекции всегда разные и новая лекция всегда интереснее предыдущей: в ней – новые имена, новые факты из разных областей науки, культуры, искусства, неожиданные параллели.

Когда Михаил Викторович читал спецкурс по истории русского поэтического языка, каждая лекция становилась событием. Помнится, одна лекция пришлась на 31 декабря. Аудитория почти пустая – всего человек 20. Панов спокойно говорит: «Да, не зря бытует мнение, что Тютчев – поэт для немногих». И начинается таинство поэтических откровений. Выходим – опьяненные тютчевской поэзией и своеобразием его языка. Кто-то говорит: «Каждая лекция – это концерт». Его манера чтения стихов – не актерская, не поэтическая (вспоминается любимая тема Михаила Викторовича: противопоставление актерской и авторской манеры чтения стихов), но здесь она особенная – пановская: тихий голос, монотонная интонация, щемящая печаль в оглушении концовок строфы – и при этом отчетливая слышимость выразительных поэтических средств. А совсем недавно все узнали, что и сам он поэт. Вышел маленький сборник его стихов, написанный в течение большой жизни.

Однако никакой жизни не хватит для того, чтобы реализовать идеи, которые переполняют его лингвистическое сознание. Новые темы рождались из самой жизни. Как-то еще в институте, пробегая мимо него по лестнице, я весело поздоровалась: «Здрась, Мих Виктч!». Он задержал меня и сказал, намеренно растягивая слова: «Галя, я все жду, когда вы мне скажете: “Здравствуй-те, Ми-хаил Вик-торович!” – тогда я смогу поговорить с вами о газете». Это сопоставление разговорного «здрасьте» и размеренного «здравствуйте» было, возможно, началом работы над произносительными стилями. А когда, будучи заведующим сектором современного русского языка, он написал на заявлении сотрудницы об отпуске резолюцию «Надо дать» вместо «Не возражаю», чем вызвал недоумение бухгалтерии, он был поглощен новой тогда идеей функциональных стилей и показал на практике, что деловой стиль не терпит модификаций и состоит из штампов.

Мне посчастливилось быть первой аспиранткой Михаила Викторовича. «Первенькая», – как говорит он иногда. Занятие лингвистикой превратилось в творчество. В этом и состоит преподавательский талант Михаила Викторовича – учителя и ученика объединяет единый творческий процесс, в котором все общее: и напряженность поиска, и радость открытия. Так по крайней мере казалось ученику.

Со мной так было и в институте, когда он руководил моей первой курсовой работой, и в аспирантуре... и потом... да и сейчас. Когда мы обсуждали тему диссертации, он спросил: «А что вы больше всего не любите?». Я призналась: «Морфологию». «Ну, тогда я вам дам тему по морфонологии», – сказал он. С этим я и уехала к себе в Ленинград. Я тогда преподавала литературу в старших классах и, конечно, хотела бы заниматься языком писателей. Но возражать было опасно: при всей нашей любви к Михаилу Викторовичу мы его побаивались. И вот в течение месяца я разыскивала в Публичной библиотеке сведения по морфонологии, перевела статью Трубецкого, но полюбить эту тему так и не смогла. Приезжаю в Москву, рассказываю об этом Панову, а он говорит: «Да что вы, Галя, я же пошутил». И предложил тему: «Ритм прозы». Это было счастливое время, несмотря на полную нагрузку в школе и заочную аспирантуру. Михаил Викторович сам ценил свободу и мне предоставил ее в полной мере. Никогда не подгонял, не торопил. Общение с руководителем – в письмах и открытках. Например, я пишу: «Ничего не сделала. Кажется, что вот-вот схвачу быка за рога, но бык носится как угорелый». Получаю ответ: «Быка за рога возьмете, и не одного. Выбирайте породистого». Когда я привозила отдельные куски диссертации, чаще всего был равнодушен, говорил скучая: «Это интересно», – что означало: плохо. Не сердился и не хвалил. Один раз только был недоволен – потом за это же и похвалил. Как-то в самой середине работы я показала ему таблицы и неожиданно услышала: «Готово. Оформляйте работу». Я стала возражать, ведь у меня еще почти год. «Ничего, – говорит, – будете лежать на печке и плевать в потолок». Так и вышло. Диссертацию защитила за полгода до окончания аспирантуры.

М.В. Панов, Г.Н. Иванова-Лукьянова,
Е.В. Красильникова, С.М. Кузьмина
Фото из архива С.М. Кузьминой

Я и сейчас по-прежнему хожу в ученицах. Люблю приезжать к нему, а ухожу каждый раз с зарядом творческой энергии и желанием работать. Он всегда интересен, остроумен и нов. Это и неудивительно: на его столе появляются все новые и новые книги. Говорит: «Как хорошо, что есть “Книга – почтой”!». Поистине книги – его друзья; уходишь — и чувствуешь, что он не один. Правда, кажется, что книги отнимают жизненное пространство; они везде, даже на кухне и в прихожей, пирамиды из книг загородили балконную дверь – единственный выход на воздух. Свободна только маленькая ниша, чтобы спать, и часть стола, чтобы писать.

А на подоконниках – голубые озера нежных фиалок, которые цветут в этой квартире круглый год.

Рейтинг@Mail.ru