Главная страница «Первого сентября»Главная страница журнала «Русский язык»Содержание №9/2003

БИБЛИОТЕЧКА УЧИТЕЛЯ. ВЫПУСК XXXVI

С.М.БОНДИ


Особенности языка Тредиаковского

(Из работы «Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков»)

Портрет Тредиаковского. Художник Ф.Рокотов (?)

Портрет Тредиаковского. Художник Ф.Рокотов (?)

<Биография Тредиаковского>

«Вечный труженик», Тредиаковский был неудачником в литературе. Только в самом начале его литературной карьеры судьба улыбнулась ему; он пользовался успехом, признанием, авторитетом. В то время, когда двенадцатилетний Сумароков еще не поступал в Кадетский корпус, а Ломоносов еще жил в холмогорской деревне, в 1730 году молодой Тредиаковский, живой и старательный ученик Сорбонны, только что вернувшийся из-за границы, выпустил замечательную по тогдашнему времени книжку: перевод галантного аллегорического романа французского писателя XVII века Поля Тальмана «Путешествие на Остров Любви», где в прозе и стихах описываются любовные авантюры героя, его легкомысленные и серьезные любовные переживания. Действующие лица в этом романе – олицетворенные абстракции: Почтение, Разлука, Задумчивость, Ревность и т.д., место действия – местечко Беспокойность, Крепость и Молчаливость, пещера Жестокости и т.д. В виде приложения к этому небывалому по теме для тогдашнего времени произведению Тредиаковский напечатал несколько десятков своих собственных стихотворений на русском и на французском языках – также большею частью на любовные темы. Книжка, по-видимому, имела большой успех: автор поступил на службу в Академию наук; ему заказываются стихотворные переводы, надписи для иллюминаций; его хвалебная «Песнь» поется на придворном празднике; он представлен самой императрице, подносит ей свои оды. Попутно с этими успехами Тредиаковский не перестает усердно и настойчиво работать над усовершенствованием своих знаний и своего стиха. В 1734 году ему удалось сделать большое открытие: он нашел причину ритмической неровности своих стихотворений (так же как и вообще стихов «силлабического» строя) – он изобрел способ писать ритмически гладкие стихи, он открыл роль ударений в стихе, создал «тоническую» систему стихосложения, существующую и доныне в русской поэзии. Выпущенный им в 1735 году «Новый и краткий способ к сложению российских стихов...» был книгой, по которой учились писать стихи и Ломоносов, и Сумароков.

В следующие годы Тредиаковскому приходилось плохо в материальном отношении, но как литератор, переводчик, учитель стиха он был единственным авторитетом. Он имел удовлетворение видеть написанные по его «Способу» стихи харьковского профессора Витынского, приславшего их ему на исправление, и петербургских кадетов Сумарокова и Собакина... С 1740 года начались невзгоды Тредиаковского: на этот год приходятся две крупные неприятности: его избил до полусмерти знаменитый кабинет-министр императрицы Анны Иоанновны Артемий Волынский, и в том же году студент Ломоносов прислал из-за границы полемическое «Письмо о правилах российского стихотворства», где на основе, данной «Способом» Тредиаковского, предлагалась новая и более радикальная реформа стихосложения...

С приездом в Петербург Ломоносова – в 1741 году – звезда Тредиаковского затмилась окончательно и навсегда: как поэт он был сразу отодвинут на второй план Ломоносовым, ставшим вместо него присяжным одописцем и переводчиком праздничных стихотворений; еще через несколько лет и любовная его лирика была далеко превзойдена песенками Сумарокова. Младшие поэты издевательствами над стихами Тредиаковского довели его до того, что он постарался об истреблении всех сохранившихся экземпляров его ранней книжки «Езда в Остров Любви», на которую главным образом падали стрелы насмешников. Открытое им новое стихосложение было заменено ломоносовской системой, к которой он и сам после некоторого сопротивления присоединился, стараясь только утвердить хотя бы свое первенство в открытии тонического принципа. Что бы он ни написал – все подвергалось насмешкам и пародиям. Дошло до того, что его произведения почти вовсе перестали печатать, так что ему приходилось прибегать к всевозможным уловкам для опубликования их. Так, свою оду «Вешнее тепло» он смог напечатать в «Ежемесячных сочинениях» только без своего имени, передав рукопись через третье лицо, и лишь первые буквы обоих слов заглавия должны были намекать на автора – Василия Тредиаковского. «Пять рассуждений... о всей силе нравоучительной философии» и перевод Томаса Мура стихотворения о выборе невесты, отчаявшись увидеть их напечатанными, он поместил в самом неожиданном месте: в качестве введения («предуведомления») к XI–XIV томам переводимой им многотомной «Римской истории» Ролленя. Из Академии наук, где около тридцати лет усердно и добросовестно работал для русской науки, ему пришлось уйти, по-видимому, не вполне добровольно... Не нужно думать, однако, что Тредиаковский покорно подставлял голову под удары врагов – он с азартом боролся <...>. Не прекращая до конца жизни своей неутомимой деятельности в области науки и литературы, Тредиаковский умер в бедности, осмеянный, обиженный современниками. <...>

От поэзии Тредиаковского до нас дошла сравнительно небольшая часть: только то, что было им напечатано. А в рукописи у него оставалось еще немалое количество стихов – не менее трех книг (Переложение псалтири, «Российский Парнасс» и поэма «Феоптия»), а может быть, и более. Однако и того, что дошло до нас, достаточно, чтобы характеризовать этого крайне своеобразного писателя.

<Первым стал писать на русском языке>

Начал он свою деятельность со смелой языковой реформы: он первый отказался в художественной литературе от господствовавшего в ней церковно-славянского языка и стал писать «почти самым простым русским словом». Это свое нововведение он мотивировал в особой декларации, помещенной в предисловии к «Езде в Остров Любви». Мы приведем эту любопытную и характерную декларацию целиком:

«На меня, прошу вас покорно, не извольте погневаться (буде вы еще глубокословныя держитесь славенщизны), что я оную [книгу] не славенским языком перевел, но почти самым простым русским словом, то есть, каковым мы меж собой говорим. Сие я учинил следующих ради причин: язык славенский у нас есть язык церковный, а сия книга мирская. Другая: язык славенский в нынешнем веке у нас очень темен, и многие его наши читая не разумеют, а сия книга есть сладкия любви, того ради всем должна быть вразумительна. Третия – которая вам покажется самая легкая, но которая у меня идет за самую важную, т.е., что язык славенский ныне жесток моим ушам слышится, хотя прежде сего не только я им писывал, но и разговаривал со всеми; но за то у всех я прошу прощенья, при которых я с глупословием моим славенским особым речеточцем хотел себя показать».

Начав с такой крайней оппозиции «глубокословной славенщизне», Тредиаковский к концу своей деятельности постепенно вернулся в ее лоно: его стихи последних лет нередко написаны чистым церковно-славянским языком, чем он не только отличается от Сумарокова с его «простотой и естественностью» слога, но идет гораздо дальше и Ломоносова в его «высоком штиле».

Впрочем, эта эволюция в языке и слоге тесно связана у Тредиаковского с эволюцией в содержании творчества, в тематике его: с течением времени он все более и более отходил от писания «мирских» книг, от тем «сладкия любви» и все больше склонялся к темам церковного, религиозного, морально-философского характера.

<Затрудненность стихов Тредиаковского. Обилие инверсий>

Стихи Тредиаковского большею частью в высшей степени темны. Их читать еще труднее, чем Ломоносова, не говоря уже о Сумарокове. Он так строит свою речь, так располагает мысли, выбирает такие слова, что иной раз они становятся почти невразумительными. Таково, например, начало «Поздравления барону Корфу» 1734 года – стихи, знаменитые тем, что они являются первыми, написанными реформированным тоническим стихом:

Зде сия, достойный муж, что Ти поздравляет
Вящия и день от дня чести толь желает
(Честь велика ни могла бы коль та быть собою,
Будет, дается как тебе, вящая Тобою)
Есть Российска Муза, всем и млада и нова,
А по долгу Ти служить с прочими готова.

Эта темнота не похожа на темноту некоторых мест у Ломоносова – темноту от изобилия пафоса, от «высоты парения». Темнота Тредиаковского – от запутанности речи, от сложности и неестественности хода ее, ее конструкции. Это не «глоссолалия», не вдохновенное бормотанье одержимого поэтическим экстазом, а запутанный крючкотворский стиль канцелярского документа, судебного «екстракта», стиль подьячего... Главное, что создает эту трудность восприятия, эту темноту, – многочисленные и ничем не ограниченные инверсии. <...> Возражая Сумарокову, который высмеивал их, он указывает, что русский язык, в противоположность французскому, допускает всевозможные перестановки порядка слов. И Тредиаковский пользуется этим правом так, как никто в русской литературе не пользовался. Он помещает союзы и, или после присоединяемого ими слова: тот пришед в дом, кушать и садится (вместо и кушать садится); Презираю вашу битву – лестных и сетей ловитву (вместо И лестных сетей ловитву); В ночь или бывает рыб ловец (вместо Или в ночь бывает и т.д.). Он отставляет предлог от относящегося к нему слова: Вне рассудок правоты (вместо рассудок вне правоты); он разделяет определения от определяемых, скопляя в одной части предложения существительные, а в другой их определения: Дух в смятении мой зельном (вместо Мой дух в смятении зельном) и т.д. Во всех этих и многочисленных подобных случаях, как мы видим, перестановка слов не призвана служить задачам выразительности, выделения отдельных слов – просто, считая порядок слов в русском языке свободным, Тредиаковский широко пользуется этой «вольностью» для удобства составления стиха...

<Лишние слова. Синтаксические нагромождения>

Но не одни инверсии делают речь Тредиаковского запутанной и маловразумительной. То он вкрапляет в середину фразы восклицание «о!» («Счастлив, о! весьма, весьма излишно»; «Победили мы! о! мольба услышана теплая Богом»; «Глупа мудрость, о! и ты – в смысле разум ослепленный»; «Боже! о! Да все сие – исповем Тебе во славу» и т.д.). То он нагромождает одно предложение на другое, вгоняя их в общую структуру фразы подчинительными союзами, а когда не хватает этих союзов, то просто заключает в скобки насильственно вкрапляемую одну в другую часть предложения. Таково необыкновенно сложное строение приведенного выше начала «Поздравления барону Корфу». Чтобы понять его смысл, недостаточно расставить по-обычному в нем слова: приходится разбить его на отдельные части, которые здесь соединены вместе не единой сложной интонацией <...>, а чисто искусственно, внешне сплетены в одну фразу. Вот «перевод» этого начала «Поздравления»: «Здесь сия Российская Муза, что поздравляет тебя, достойный муж, и желает тебе все большей день ото дня чести». К словам Российская Муза (кстати, отделенным от относящегося к ним слова сия четырьмя длинными стихами, двадцатью шестью словами!) присоединена фраза: «(Российская Муза) всем и млада и нова, А по долгу тебе служить с прочими готова»; к слову честь относится вкрапленная в скобках сентенция: «Сколь велика эта честь ни могла бы быть сама по себе, она увеличится тобою, если будет дана тебе». Такие изысканные по содержанию и запутанные конструкции типичны для Тредиаковского. Неумение или сознательное нежелание подлинно связывать отдельные части фразы одним сложным интонационным единством, искусственное присоединение их одна к другой сказываются в любимом приеме Тредиаковского (свойственном только ему), когда он отделяет один (или несколько) из второстепенных членов предложения и присоединяет его в самом конце фразы при помощи слов к тому же, также и, например:

Счастлив в мире без сует живущий,
Как в златый век, да и без врагов,
Плугом отчески поля орющий (т.е. пашущий)

Да к тому ж без всяких и долгов.

Эрата смычком, ногами
Скачет, также и стихами...

Близок к этому обороту по стилистическому эффекту прием Тредиаковского заменять простой союз и союзами а, но – в случаях, когда на первый взгляд никакого противопоставления или подчеркнутого сопоставления нет вовсе, например:

Петух взбег на навоз, а рыть начав тот вскоре –
Жемчужины вот он дорылся в оном соре.

Ты красной Леды дщерь, но краснейшу из жен
В супругу получил.

Все это придает слогу Тредиаковского впечатление какой-то непрямоты, хитрости, лукавства. Затемняет и запутывает речь его также частое злоупотребление местоимениями сей, тот, оный, каждый и т.д., а также вообще обилие во фразе лишних слов и словечек, например: «Злобе преданы самой», «В дни гуляет те, когда изрядны. По долинам, либо по стадам» – и т.д. <...>

<Богатство словаря и смешение разностильных элементов>

Не меньше, чем эти черты строения речи (а пожалуй, и больше), придают своеобразия поэзии Тредиаковского особенности его словаря. Кажется, нет поэта в русской литературе, который бы пользовался столь обширным и разнообразным по стилю выбором слов: здесь и церковные слова из священных книг, и слова самого «подлого» просторечия, и вошедшие в язык иностранные выражения, и многочисленные, составленные им самим, слова. При этом последние выдумывались им не только в случае необходимости – для перевода, передачи не существовавших в то время в языке понятий, – но и без такой терминологической нужды, как прием в поэзии. Если задачей Ломоносова было отобрать и оценить слова русского и церковно-славянского языка с точки зрения их нахождения в том или ином стилистическом ряду, – а за ним в этом следовал и Сумароков, передвинувший только центр тяжести с «высокого штиля» на «средний», – то Тредиаковскому вся эта проблема была совершенно чужда. Правда, в начале своей деятельности он решительно отрекся от церковного языка, а в конце – наоборот, так же решительно повернул к нему. Но в то же время в своей практике он постоянно в течение всей деятельности употреблял без всякого разбора слова церковные и тут же рядом самые обычные выражения разговорного просторечия.

Кажется, нет у него стихотворения, где не сталкивались бы самым резким образом наиболее далекие по стилистической окраске слова. Приведем несколько примеров:

Нет того, чтоб не возмогл женск полк учинити
Дабы всегдашню иметь с любовником слуку.

Бегут к нам из всей мочи Сатурновы веки
Небо все ныне весело играет
Солнце на нем лучше катает...

Петр, глаголю, Российский отбыл с сего века
Не внушила вселенна сего необычно,
Ибо вещала слава уж сипко, незычно.

И так же точно писал он в последние годы своей жизни. Тени мертвых пытаются войти в ладью Харона:

Сей Бог, коего вечная старость всегда есть сурова,
Но исполнь ядрености, пхая, их отревает.

___

Вкупе тогда ж при ней усмотрел я сыночка Эрота,
Кой летал своея вокруг матери крилышек порхом,
Хоть на личишке его пребывала румяна унылость,
Вся благолепность и вся веселость любезна младенства,
Только в глазенках его ж не знаю что острое было...

___

Тот в грудь себя разит, тот горестно вздыхает –
Та волосы дерет, та слезы проливает.
Все плачут, все ревут, терзаясь грозным злом.

Тредиаковский ничем не ограничивает себя в выборе слов: наиболее редкие архаические выражения, которые Ломоносовым запрещались к употреблению, он применяет в стихах самым свободным образом: самые удивительные, необычно звучащие церковно-славянские обороты он как бы особенно смакует. Он настолько начитан в старославянской церковной литературе, что часто трудно решить, – сам ли он сочиняет редкие слова в стиле церковных или заимствует их из какого-нибудь источника: давцы, нощеденство, покладь, вноз-дряем, и т.д., и т.д. Еще раз подчеркиваем, что все эти архаизмы у него часто вовсе не предназначены для выражения важности, так же как и «просторечивые» слова не служат для создания «низкого штиля»: он употребляет те или другие без разбора... Замечательно стихотворение «Вешнее тепло», где на протяжении свыше двухсот стихов описываются прелести весны. Это стихотворение – столь далекое по теме от «преложений псалмов», от духовных од – Тредиаковский написал таким архаическим языком, наполнил такими изысканными и редкими церковнославянизмами, что стихи производят впечатление явной нарочитости, почти чьей-то пародии... Можно было бы цитировать его все подряд. Приведем отрывок из середины:

Се ластовица щебетлива
Соглядуема всеми есть.
О птичка свойства особлива!
Ты о весне даешь нам весть...

Вещает зык от них громчайший,
Что их жжет огнь любви жарчайший.
От яркой разности гласов,
Котора всюду раздается,
В приятность слуху все мятется

...К себе другиню в тех местах
Склоняет, толь хлеща умильно,
Что различает хлесть обильно...

<Представления о поэзии как украшенной речи>

Читая подобные стихи Тредиаковского, трудно решить, не является ли их поэтика сознательным противопоставлением ломоносовско-сумароковской работе различения и распределения слов и оборотов по их стилевым функциям, не нарочно ли он спутывает и смешивает то, что они тщательно разграничивали, – или он просто не слышит, не чувствует создаваемой им стилевой какофонии – и просто для него все слова, все обороты звучат одинаково. Во всяком случае, когда он критикует, например, Сумарокова, он говорит почти исключительно о содержании, мыслях или о грамматических или логических ошибках – но не об ошибках стиля.

Так или иначе, стих Тредиаковского, столь неизмеримо богатый и разнообразный в лексическом отношении, такой сложный и запутанный по своему синтаксическому и логическому строению, производит впечатление необыкновенной изысканности, искусственности, принаряженности. Так и понимал, видимо, Тредиаковский свою задачу – создать нечто нарядное, приукрашенное, распещренное поэтическими красотами. Вот какими сравнениями характеризует он «пользу гражданству от поэзии»: поэзия, стихи – это такие «науки и знания», которые «граждан, упразднившихся на время от дел и желающих несколько спокойствия... чрез борьбу остроумных вымыслов, чрез искусное совокупление и положение цветов и красок, чрез удивительное согласие струн, звуков и пения, чрез вкусное смешение растворением разных соков и плодов, к веселию, которое толь полезно есть здравию, возбуждают и на дела потом ободряют», а выше он сравнивает поэзию с «фруктами и конфектами на богатом столе»...

Только в последние годы деятельности Тредиаковский стал отходить от этого взгляда на свою задачу как поэта. В предисловии к «Тилемахиде» он прямо заявляет: «Ложный то вкус, чтоб везде и всегда украшать, распещрять и роскошествовать»; и в соответствии с этим в «Тилемахиде» мы уже не находим этой крайней «нарядности», «вырумяненности» – она гораздо проще и во многих случаях изящнее по стилю более ранних его сочинений.

<Речь Тредиаковского как речь представителя духовного сословия>

Следует поставить вопрос: являются ли бегло охарактеризованные выше особенности творчества Тредиаковского чисто индивидуальными – или же они отражают идеологию и психологию какой-нибудь социальной группы? Нам представляется, что последнее вернее, что за этими своеобразными чертами облика поэта Тредиаковского просвечивают определенные групповые черты, чувствуется родовое сходство с выдвинувшей его социальной средой. Эта среда – духовенство. Духовенство было основной культурной силой до XVIII века в России. Оно же было тесно связано с низшей и средней бюрократией: подьячий – родной брат попу и дьячку. Выработанный в приказной практике деловой стиль речи, канцелярский язык, запутанный и многословный, носит на себе все следы своего церковного происхождения. Мы уже говорили об отражении у Тредиаковского этого подьяческого стиля. Весь характер его многословной искусственной речи напоминает витиеватую, с некоторой хитрецой, лукавством «семинарскую» речь. В прозе это заметно еще более, чем в стихах. Если «похвальные слова» Ломоносова и его речи о «пользе химии», «об электрических явлениях» своим складом стремятся воспроизвести по-русски строй речей латинских ораторов, то речи Тредиаковского – «О витийстве», «О терпении и нетерпеливости», «О премудрости, благоразумии и добродетели» – скорее напоминают церковные проповеди старинного «казнодея». Для Тредиаковского характерно среди запутанных искусственнейших хитросплетений вдруг перейти к искреннему, «душевному» тону. <...>

С точки зрения понимания поэзии Тредиаковского как творчества поэта-церковника становится понятным и отношение его к церковно-славянскому языку. Если для Ломоносова (и Сумарокова) это – язык чуждый, возвышенный, язык религии, церкви, – для поповича Тредиаковского это близкий, хорошо знакомый язык, язык его быта. Недаром мы знаем, что он в юности не только писал, но и свободно говорил на этом языке. <...> Для Тредиаковского, таким образом, церковно-славянские слова не имеют ореола высокости, важности, торжественности, и он легко и незаметно для себя употребляет их в обычной русской речи и, даже когда только что заявил, что «славенский язык ныне жесток ушам моим слышится», – как это мы видим на каждом шагу и в стихах, и в прозе «Езды в Остров Любви». И равным образом ему ничего не стоит в «важной материи», в текст, написанный почти чистым церковно-славянским языком, вкрапить слова и выражения русского просторечия. Он в своих стихах (и в прозе) говорит точно так же, как говорят герои Лескова, как говорит духовенство, постоянно мешая церковно-славянский язык с обыденным бытовым разговорным русским. Понятно, таким образом, становится, что ему не по силам была взятая им на себя задача перевода и подражания легкой эротической, галантной литературе. Для этого нужно было создать язык легкий, изящный, «светский», а его среда никакого материала ему дать не могла – получилось нечто крайне неуклюжее, смешное, – и только Сумароков, питаемый средой, где эта галантная эротика уже входила в быт и вырабатывала свой светский, по французскому складу создаваемый, язык, – сумел положить начало поэзии этого рода.

Если мы обратимся к темам творчества Тредиаковского, к общему направлению его, то мы увидим, как, быстро отойдя от несвойственного ему эротического жанра, он все больше и больше отдавался темам, близким представителю духовенства, все больше и больше становился его идеологом. Помимо глубоко занимавших его чисто литературных, технических и педагогическо-литературных тем (реформа стихосложения, история стиха, переводы кодексов Горация и Буало и стиховедческие эксперименты), помимо нескольких филологических и исторических статей, все остальное творчество Тредиаковского (мы исключаем его должностные, не творческие переводы) идет под знаком морали, философии, религии. Он переводит сатирико-дидактический роман «Аргениду» Барклэ и педагогическо-авантюрную книгу епископа Фенелона «Приключения Телемака»; он пишет и переводит ряд стихотворных сентенций на морально-религиозные темы («Образ человека-христианина», «Образ добродетельного человека», «Добродетель почитающих венчает» и др.); он сочиняет речи на аналогичные темы, он пишет рассуждения о нравственной философии, он перекладывает всю Псалтирь Давида (полторы сотни псалмов), пишет целую поэму «Феоптия», содержание которой – доказательство бытия Божия стихами... <...> В списке не дошедших до нас произведений Тредиаковского упоминаются также какие-то «Имны в защищение духовных лиц».

<Тредиаковский достигает ясности, задушевности, силы>

Говоря о чертах, характерных для творчества Тредиаковского, приходилось касаться только его недостатков, а между тем в его произведениях можно найти немало хороших, а иногда и прекрасных стихов. Сквозь запутанный, искусственный педантически-сделанный стиль иногда пробивается свежая струя. Тогда мы слышим у Тредиаковского звуки и интонации, которых мы не найдем у других современных ему поэтов: какая-то интимность, простая и задушевная, изредка нарушаемая характерными чудачествами, странностями, свойственными этому поэту. Таково почти целиком стихотворение «Строфы похвальные поселянскому житию» – многие стихи его звучат какой-то спокойной гармонией:

Не спешит сей в строй по барабану,
Флот и море не страшат его;

...Осень как плодом обогатится,
Много яблок, груш и много слив,
О! коль полным сердцем веселится –
Их величину, их зря налив.

Здесь и обычные инверсии Тредиаковского звучат свежо и выразительно.

Быстрые текут между тем речки,
Сладко птички по лесам поют,
Трубят звонко пастухи в рожечки,
С гор ключи струю гремящу льют.

...Часто днями ходит при овине,
При скирдах, то инде1, то при льне,
То пролазов, смотрит, нет ли в тыне
И что делается на гумне.

Вот как рассказано о жене:

Весь некупленный обед готовит,
Смотрит, пища чтоб вкусна была,
Из живых птиц на жаркое ловит
И другое строит для стола.

А потом светлицу убирает
К мужнему приходу с дел его;
Накормивши деток, наряжает,
Встретить с ними мужа б своего.


1 В другом месте.

Вот описание обеда:

Сытны токмо щи, ломть мягкий хлеба,
Молодой барашек иногда.

Такой ясности и простоты не встретить у Сумарокова. Даже среди «силлабических» стихов «Езды в Остров Любви» попадаются довольно изящные отрывки, вроде, например, следующего:

Все хотящие с желанием полным
Насладиться здесь в животе радости,
Приплывайте к нам сердцем вселюбовным
Без любви нету никакой сладости.

В трагедии «Деидамия» также можно найти стихи, звучащие во всяком случае не более странно и архаично, чем стихи сумароковских трагедий.

Например:

...Я, шедши к царской дщери,
Узрела, что в княжой покой отверзты двери.
Вошла: не вижу там отнюдь я никого.
А письмецо сие на столике его
Развернутое так, как видит царь, лежало.
Хоть любопытства я всегда имею мало
До писем и до книг, однак сие прочла.
О небо! Что ж я в нем читаючи нашла!
Ах! Лучше, чтоб в покой его я не входила,
Сегодня царский дух я сим бы не смутила...

Не менее удачны (и даже более) некоторые места из религиозных стихов Тредиаковского. Они написаны другим стилем: преобладающий в них церковно-славянский язык там у места, интонации звучат нередко искренним чувством. Приведем целиком первую строфу переложения 143-го псалма, написанного в состязании с Ломоносовым и Сумароковым:

Крепкий, чудный, бесконечный,
Полн хвалы преславный весь,
Боже! Ты един превечный
Сый Господь вчера и днесь.
Непостижный, всеблаженный,
Совершенств пресовершенный,
Неприступно сокровен,
Сам величества лучами
И огньпальных слуг чинами,
О! будь век благословен.

Особенно замечательно начало переложения «Второй песни Моисеевой»:

Вонми, о небо, и реку
Земля да слышит уст глаголы,
Как дождь я словом потеку,
И снидут как роса к цветку
Мои вещания на долы.

Еще пример:

Мы пред тобою согрешили –
И беззаконно от тебя
В беспутстве нашем отступили,
Прельщая суетой себя.
О заповедях не радели,
Ни их соблюсть мы не хотели,
Мы делали единый срам,
Все правое пренебрегали,
Что от тебя воспринимали,
Да благо будет в жизни нам.

 <«Тилемахида»: рождение русского гекзаметра>

Все же, несомненно, лучшее произведение Тредиаковского – «Тилемахида». Выбор романа Фенелона для перевода был крайне счастлив. Тредиаковский к тому времени, как мы видели, уже отказался от украшения, роскошества и распещрения во что бы то ни стало. А содержание приключений Телемака давало ему материал самого разнообразного характера – и «потехи и сражения», и пастушеская жизнь, и кораблекрушения, и изобильные моральные сентенции, столь близкие душе Тредиаковского. Возможно, что импонировал ему «Телемак» еще и скрытой сатирической струей, направленной против «неправедных царей»: недаром Фенелон был в опале у Людовика XIV. <...>

«Тилемахида» замечательна еще в истории русской литературы тем, что в ней впервые употреблен в большом произведении стих гекзаметр. Следует определенно указать, что гекзаметр Тредиаковского – один из лучших в русской литературе по ритму. Он во всяком случае лучше в этом отношении гекзаметра Гнедича, Дельвига и Пушкина, гораздо богаче и разнообразнее его. У тех он по большей части составляется из одних дактилей, куда иногда лишь вкраплен один хорей или очень редко два – на целые шесть стоп. У Тредиаковского в гекзаметре, в подражание греческому и латинскому образцам, постоянные чередования дактилей с хореями придают этому стилю живое и разнообразное движение <...>

Василий ТРЕДИАКОВСКИЙ


СТИХИ ПОХВАЛЬНЫЕ РОССИИ

Начну на флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны:
Ибо все днесь мне ее доброты
Мыслить умом есть много охоты.

Россия мати! свет мой безмерный!
Позволь то, чадо прошу твой верный,
Ах, как сидишь ты на троне красно!
Небо российску ты солнце ясно!

Красят иных всех златые скиптры,
И драгоценна порфира, митры;
Ты собой скипетр твой украсила,
И лицем светлым венец почтила.

О благородстве твоем высоком
Кто бы не ведал в свете широком?
Прямое сама вся благородство:
Божие ты, ей! светло изводство.

В тебе вся вера благочестивым,
К тебе примесу нет нечестивым;
В тебе не будет веры двойныя,
К тебе не смеют приступить злые.

Твои все люди суть православны
И храбростию повсюду славны;
Чада достойны таковой мати,
Везде готовы за тебя стати.

Чем ты, Россия, не изобильна?
Где ты, Россия, не была сильна?
Сокровище всех добр ты едина,
Всегда богата, славе причина.

Коль в тебе звезды все здравьем блещут!
И россияне коль громко плещут:
Виват Россия! виват драгая!
Виват надежда! виват благая.

Скончу на флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны:
Сто мне языков надобно б было
Прославить все то, что в тебе мило!

1728

Стихотворение создано в Париже, где молодой Тредиаковский обучался математике, философии и богословию в Сорбонне. Опубликовано в первой книге Тредиаковского «Стихи на разные случаи», изданной как приложение к его переводу романа П.Тальмана «Езда в Остров Любви» (СПб., 1730). Написано силлабическим размером – десятисложником.
Небо российску – присутствие в строке слова солнце заставляет современных читателей подозревать здесь неправильную падежную форму существительного небо, возможно, результат опечатки (см. комментарий в кн.: Тредиаковский В.К. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1935. С. 449). Однако по разъяснению Я.М. Строчкова на деле – это старославянский союз небо – ‘ибо’, а российску здесь следует понимать как эквивалент существительного россиянину. (Тредиаковский В.К. Избранные произведения. М.–Л.: Сов. писатель, 1963. С. 473.)

Божие ты... изводство – страна, избранная Богом.

ОДА О НЕПОСТОЯНСТВЕ МИРА

Где бодрость! где надея!
Откуду дики мысли?
Что случилось всех злея?
Мир сей из сердца вышли,
Все зло отстанет.

Так малая перемена,
В сердце взявши начало,
В теле всем размножена,
Хоть мучит и немало,
Будь терпеливый.

Что в мире постоянно?
Сие всем очень знатно.
Смотри на все созданно,
Не все ли есть превратно?
Кой цвет не вянет?

Весну сжигает лето,
Осень то пременяет;
Плодом древо одето
Зима нам отнимает,
А ветер гневливый

Уносит у нас тихость,
Боится свет ненастья,
.............................
В счастьи много несчастья,
Скорый припадок?

Бой у черного с белым,
У сухого есть с влажным.
Младое? потом спелым,
Бывает легко важным.
Низким – высоко.

Не больше есть дня ночи,
Ни ночи есть дня больше;
Сила? ан и нет мочи.
Жизнь? но не ста лет дольше.
В чести упадок!

То стоит, то восходит,
Сие тут пребывает;
Глядишь, другое сходит,
Иное пропадает
В ночи глубоко!

Словом, нет и не будет
Ничего, кроме Бога
(Который не избудет,
Ни милость его многа),
Что б было вечно.

Сей единый, сей вечный,
Сей сильный, сей правдивый,
Благий и бесконечный,
Всеведущ прозорливый,
Вся управляет.

Сего должно едина
Повиноваться воли:
Первая [он] причина,
Дарующая доли.
Примем сердечно

Что б от него ни было;
Который не даст злаго.
О великая сило!
В тебе мне есть все благо,
Сердце вещает.

<1730>

Стихотворение написано силлабическим размером – семисложником.
Последние строки строф, имеющие по пять слогов, рифмуются: в первой строфе с третьей, во второй – с четвертой и т.д.

Надея – надежда; всем очень знатно – всем хорошо известно; важным – тяжелым; доли – судьбы.

СТИХИ
ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕЙ ГОСУДАРЫНЕ ИМПЕРАТРИЦЕ
САМОДЕРЖИЦЕ ВСЕРОССИЙСКОЙ АННЕ ИОАНОВНЕ
ПО СЛОВЕ ПОХВАЛЬНОМ

В.К. Тредиаковский. Гравюра А.Колпашникова.О императрице велика!
Падающего века Атлас!
Священны вознесшиеся крилы
Над всем светом простираешься.
Тебе поют гусли, кимвалы,
Тебе славят трубы громогласны.
Воспой самодержицу, воспой, муза, Анну.

В.К. Тредиаковский. Гравюра А.Колпашникова.

Излий на нас днесь благодати,
Возведи в лице на нас светлом
Зрака твоего сияние:
Милостию всех нас осени,
И покрой щедротою купно:
От тебе мы вечно зависим.
Воспой самодержицу, воспой, муза, Анну.

Изгнанны призовешь науки,
И святые сохранишь музы,
Подая им места покойна.
Се уж оные и приходят,
Се от тебе и приемлются,
Се поют благодарственная.
Воспой самодержицу, воспой, муза, Анну.

Княгиня христианска света!
Тела славна уме преславный!
Мы тобою живем и есмы,
Движемся мы на твоем мире,
Крилами покрыты твоимьи,
Обняты твоими руками,
Воспой самодержицу, воспой, муза, Анну.

Тебе живущей, все здесь цветет,
Тебе хранящей, все радуется,
Тебе бдящей, все поспешает,
Тебе велящей, все слушает;
И колико в нас есть здравия,
О твоем то здравии живет.
Воспй самодержицу, воспой, муза, Анну.

Твое имя в веки пребудет,
Чрез неиссчетны веков круги,
Чрез удаленные народы,
И чрез всю имать цвести вечность.
Тебе Бог, венцем земным славну,
И небесным прославит вечно!
Воспой самодержицу, воспой, муза, Анну.

Между 15 января и 3 февраля 1732

Прочитано перед императрицей 3 февраля 1732 г. после сочиненного по ее распоряжению прозаического «похвального слова».
Написано силлабическим размером – девятисложником (основная часть каждой строфы) и тринадцатисложником (заключительные строки строф).
Стихотворение очень интересно как пример торжественной оды, написанный до канонизации этого жанра и потому как бы приоткрывающий его естественную структуру и семантическое наполнение.

Поют благодарственная – имеются в виду благодарственные песнопения; тобою живем и есмы – тобою живем и существуем; имать цвести – здесь: имеющую цвести.

ИЗ «АРГЕНИДЫ»

Победитель, о! щедрый отец Сицилийский, гредеши преславно;
С тобою мир возвращенный в одежде златой;
И с неба крилами летит благочестие белыми явно.
Воззри, как тебя осеняет Бог в силе святой!
Воззри, коль землю твою согласие всю пременяет!
Непорочный покой, с пребогатым содружно трудом,
По всем пространным полям с веселием ныне гуляет
Полна там цветов, изобильна там нива плодом.
Исчезни война и злодейств все грозы в неистовстве бледном;
Совокупно молчи беззаконный оружия звон:
Ты сядешь един, отец, возносясь на престоле наследном,
И токмо уже воруженный с тобою закон.

<1751>

«Аргенида» – написанный на латинском языке политико-аллегорический роман шотландца Джона Барклая (1582–1621), вышедший в год смерти автора и переведенный затем на большинство европейских языков.
Перевод Тредиаковского был окончен в 1749 г. и издан в 1751. В предпосланном изданию «Предуведомлении от трудившегося в переводе» Тредиаковский писал: «Намерение авторово в сложении <...> повести состоит в том, чтоб предложить совершенное наставление как поступать государю и править государством...».
В романе Барклая проза чередуется со стихотворными вставками. Приводимое стихотворение включено в романе в рассказ о возвращении царя Сицилии Мелеандра после победы над войском мятежного вельможи Ликогена (в Мелеандре многие толкователи романа видели аллегорический портрет французского короля Генриха III).
Стихотворение представляет собой приветствие Мелеандру.
В двухтомнике «Сочинений и переводов» Тредиаковского (СПб., 1752) данное стихотворение приводилось как пример «анапесто-ямбического стиха».

 

Составление и комментарий С.И. Гиндина.

 

Рейтинг@Mail.ru