Главная страница «Первого сентября»Главная страница журнала «Русский язык»Содержание №21/2003

АНАЛИЗ ТЕКСТА

Михаил Леонович Гаспаров, предоставляя по нашей настоятельной просьбе публикуемые сегодня материалы, напомнил, что они не были предназначены для печати, а сочинялись в виде подспорья – консультации для коллеги: «Никакой концепции здесь нет, просто внимательное чтение».
Мы считаем, что эта публикация будет интересна учителю, занимающемуся со своими учениками анализом стихотворений, – то есть скорее всего каждому учителю.
Эти материалы можно использовать по-разному. Например, предложить ученикам самостоятельно ответить на какой-нибудь из вопросов, которыми задавался исследователь, и сравнить результаты. Или познакомить старшеклассников со статьей и попросить их подумать, как сделанные ученым наблюдения влияют на восприятие стихотворения. Или просто прочитать публикацию и, хочется надеяться, получить удовольствие, ведь (перефразируем великого поэта) следовать за мыслью настоящего ученого – «наука самая занимательная».

М.Л. ГАСПАРОВ


«Осень» А.Пушкина: внимательное чтение

А ПУШКИН

ОСЕНЬ
(отрывок)

Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?
Державин

I

Октябрь уж наступил – уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад – дорога промерзает.
Журча еще бежит за мельницу ручей,
Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает
В отъезжие поля с охотою своей,
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.

II

Теперь моя пора: я не люблю весны;
Скучна мне оттепель; вонь, грязь – весной я болен;
Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.
Суровою зимой я более доволен,
Люблю ее снега; в присутствии луны
Как легкий бег саней с подругой быстр и волен,
Когда под соболем, согрета и свежа,
Она вам руку жмет, пылая и дрожа!

III

Как весело, обув железом острым ноги,
Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!
А зимних праздников блестящие тревоги?..
Но надо знать и честь; полгода снег да снег,
Ведь это наконец и жителю берлоги,
Медведю, надоест. Нельзя же целый век
Кататься нам в санях с Армидами младыми
Иль киснуть у печей за стеклами двойными.

IV

Ох, лето красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.
Ты, все душевные способности губя,
Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;
Лишь как бы напоить да освежить себя –
Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,
И, проводив ее блинами и вином,
Поминки ей творим мороженым и льдом.

V

Дни поздней осени бранят обыкновенно,
Но мне она мила, читатель дорогой,
Красою тихою, блистающей смиренно.
Так нелюбимое дитя в семье родной
К себе меня влечет. Сказать вам откровенно,
Из годовых времен я рад лишь ей одной,
В ней много доброго; любовник не тщеславный,
Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.

VI

Как это объяснить? Мне нравится она,
Как, вероятно, вам чахоточная дева
Порою нравится. На смерть осуждена,
Бедняжка клонится без ропота, без гнева.
Улыбка на устах увянувших видна;
Могильной пропасти она не слышит зева;
Играет на лице еще багровый цвет.
Она жива еще сегодня, завтра нет.

VII

Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса –
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса,
В их сенях ветра шум и свежее дыханье,
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдаленные седой зимы угрозы.

VIII

И с каждой осенью я расцветаю вновь;
Здоровью моему полезен русский холод;
К привычкам бытия вновь чувствую любовь:
Чредой слетает сон, чредой находит голод;
Легко и радостно играет в сердце кровь,
Желания кипят – я снова счастлив, молод,
Я снова жизни полн – таков мой организм
(Извольте мне простить ненужный прозаизм).

IX

Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,
Махая гривою, он всадника несет,
И звонко под его блистающим копытом
Звенит промерзлый дол, и трескается лед.
Но гаснет краткий день, и в камельке забытом
Огонь опять горит – то яркий свет лиет,
То тлеет медленно – а я пред ним читаю
Иль думы долгие в душе моей питаю.

X

И забываю мир – и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем –
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.

(Ха)

<Не вошло в окончательный вариант>

Стальные рыцари, угрюмые султаны,
Монахи, карлики, арапские цари,
Гречанки с четками, корсары, богдыханы,
Испанцы в епанчах, жиды, богатыри,
Царевны пленные [и злые] [великаны]
И [вы любимицы] златой моей зари,
[Вы, барышни мои] с открытыми плечами,
С висками гладкими и томными очами.

XI

И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута – и стихи свободно потекут.
Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
Но чу! – матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз – и паруса надулись, ветра полны;
Громада двинулась и рассекает волны.

XII

Плывет. Куда ж нам плыть?
.............................................................
.............................................................
.............................................................

(XII)

<Не вошло в окончательный вариант>

Ура!.. куда ж<е> плыть...… [какие] берега
Теперь мы посетим – Кавказ ли колоссальный<?>
Иль опаленные Молда<вии> <?> луга
Иль скалы дикие Шотландии <печальной> <?>
Или Нормандии блестя<щие> снега –
Или Швейцарии ландшафт [пира<мидальный> <?>]

В «Осени» одиннадцать строф, не считая одной отброшенной и одной недописанной. Вот их содержание:

1. Осень в ее конкретности, теперешняя.
2. Осень через Контраст: весна и зима.
3. Осень через Контраст: зима.
4. Осень через Контраст: лето и зима.
5. Осень через Подобие: дитя перед нелюбовью.
6. Осень через Подобие: дева перед смертью.
7. Осень вообще, всегдашняя.
8. Я: мои внутренние ощущения.
9. Я: мое внешнее поведение.
10. Я: мои творческие переживания.
(10а. Я: воображение).
11. Я: создание стихов.
(12. Я: выбор темы.)

Последняя, 12-я строфа обрывается на начальных словах – там, где речь заходит о содержании стихов, о содержании творимого мира. Это оправдание подзаголовка «Отрывок». И она, и другая строфа о том же (10а) были написаны и отброшены: намеком на них остался эпиграф «Чего в мой дремлющий тогда не входит ум? – Державин». Вероятно, это должно пониматься: созидаемый поэтом мир так велик, что не поддается описанию.

Группировка строф отчасти подчеркивается стиховыми и стилистическими признаками.

(1) Стихотворный размер «Осени» – шестистопный ямб; в нем главная примета ритма – цезура: более традиционная мужская ощущается как более твердая, более новаторская женская – как более зыбкая и плавная. Число дактилических цезур по строфам (включая отброшенную 10а и недописанную 12):

1–7-я строфы – осень: 1, 2, 2, 2, 4, 3, 4;
8–12-я строфы – 2, 3, 3, (6), 3, (4).

В каждом тематическом отрывке дактилические цезуры нарастают от начала к концу. Среднее число строк с «романтическими» дактилическими цезурами таково: осень I – 1; контраст – 2; подобие – 3,5; осень II – 4, я перед стихами – 3,5; я над стихами – 4. Максимум дактилических цезур – в строфе 10а; может быть, он показался Пушкину чрезмерен, и отчасти поэтому строфа была отброшена. Подготовка ритмической кульминации – в строфе 10, дактилические цезуры с внутренней рифмой: И пробуждается... Душа стесняется... (ср. в строфе 6, перед концовкой первой части стихотворения – Порою нравится... Бедняжка клонится...). Кульминация – в концовке строфы 11, начало создания стихов: Громада двинулась и рассекает волны, дактилическая цезура с безударным зачином второго полустишия создают эффектный затянутый безударный интервал. (На то, что он отмечает тематический рубеж, обращал внимание С.М. Бонди.)

(2) Лица. Осень в 1-й строфе представлена безлично, объективно; единственное указание на автора – сосед мой. В строфах-контрастах моя переходит в я (2), потом в мы (3), потом в я и мы (4). В конце контрастов появляется второе лицо – риторическое обращение ты, лето (4); в строфах-подобиях оно становится более интимным (ты,) читатель (5) и вы (5–6). Осень в 7-й строфе уже целиком лично окрашена: Приятна мне твоя прощальная краса. Последние строфы, о себе самом, понятно, все содержат я, но с двумя любопытными вариациями, в начале их и в конце. В строфе 7 наряду с я присутствует отстраняющееся от читателя вы: Извольте мне простить... В строфе 11 я отсутствует – мысли, рифмы, перо, стихи и корабль существуют как бы сами по себе. А в начатой строфе 12 вместо я появляется объединяющееся с читателем мы: созидаемый мир поэзии существовал как бы сперва только для поэта, потом сам по себе и, наконец, для всех.

(3) Стиль. Внимание на него направлено кульминационной строкой строфы 8: ...организм ...ненужный прозаизм. Это побуждает прислушиваться к стилистическим аномалиям и в других строфах. В 1-й строфе прозаизмов нет. Они появляются только в строфах-контрастах. Во 2-й разговорный прозаизм – вонь, грязь – и книжный – в присутствии луны. В 3-й – только разговорный: киснуть (вместо скучать). В 4-й ослабленный разговорный да пыль, да комары и книжный душевные способности. После этого декларированный «прозаизм» (книжный) в строфе 8 – единственный: конечно, он подчеркивает тематическую перекличку этой строфы с «контрастными» 2–4. Вместо этого стилистические аномалии становятся другими. Точка переключения – в 6-й строфе: семантический сдвиг Могильной пропасти она не слышит зева, зрительный образ зев совмещается со слуховым слышит. И затем как в первой половине стихотворения три строфы были отмечены прозаизмами, так во второй три отмечены тавтологиями. В 9-й звонко... звенит промерзлый дол; в 10-й в сладкой тишине я сладко усыплен, и усыпленная душа ищет, как во сне, излиться; в 11-й дремлет недвижим корабль в недвижной влаге. (В обрывке 12-й – Плывет. Куда ж нам плыть? – не тавтология, но тоже повтор слова.) Тавтология может быть приметой как разговорного, так и поэтического стиля; здесь контекст побуждает видеть в ней поэтический стиль, контрастирующий с начальным прозаическим.

Так мы видим, что стиховые и стилистические приметы содействуют выделению основных тематических частей произведения: «осень» и «я», «собственно осень» и «контрасты к осени».

<Художественный мир стихотворения>

Теперь можно переходить к обзору художественного мира стихотворения строфа за строфой.

<1-я строфа. Осень в ее конкретности, теперешняя>

Осень в 1-й строфе, как сказано, конкретная, теперешняя. Назван конкретный месяц – октябрь – и перечисляются глагольные действия: реже в прошедшем времени (наступил, дохнул, застыл, уснувшие), вдвое чаще в настоящем (отряхает, промерзает, журча бежит, поспешает, страждут, будит). Ощутимость времени подчеркнута гистеросисом (художественный прием предвосхищения. – Ред.) роща отряхает листы с нагих своих ветвей, слово нагой употреблено в приблизительном смысле «обнажающийся». Ощутимость пространства упорядочена: отрясаемые листы – это вертикаль; дорога и ручей – это горизонтальная линия; пруд – горизонтальная плоскость; отъезжие поля – еще более широкая горизонтальная плоскость. Начиналась строфа рощей (восприятие через зрение), кончается дубравами (воспринятыми через слух). Образы движения чередуются с образами покоя и при этом усиливаются: отряхает – дохнул – (промерзает) – бежит – (застыл) – поспешает на бешеную забаву. В концовке строфы это напряжение движения и покоя находит выражение в новом измерении – в звуке. Это нарастание динамики смысла контрастно оттеняется нарастанием покоя в ритме: в первой половине строфы два слова с дактилическим окончанием, во второй – пять.

Движение внимания в 1-й строфе – от явлений природы к явлениям культуры. Роща – это только природа; дорога – след культуры, ставший частью природы; мельница – уже культура, но пруд при ней – подспорье культуры летом и часть природы зимой; сосед-охотник – культура, потребляющая природу; упоминаемые без видимой надобности озими объединяют охотника и мельницу в культурное целое. Половина строфы – о природе, половина – о соседе. Так вводится основная тема стихотворения: природа, осень, как подступ и стимул к культуре, я. Здесь культура еще потребительская, в строфах о я она станет творческой. Начало ...роща отряхает отсылает как к подтексту к «19 октября 1825», роняет лес багряный свой убор; а потом в строфах о я появится камелек забытый... а я пред ним..., отсылающий к пылай, камин, в моей пустынной келье.

<2–4-я строфы. Контраст>

В контрастных 2–4-й строфах времена года рассматриваются и как часть природы, и как часть культуры. Весна – это тяжесть природы в человеке: я болен, кровь бродит, чувства, ум тоскою стеснены; рядом с этим оттепель, вонь, грязь упомянуты более бегло. Лето – это тяжесть природы вокруг человека: зной, пыль, комары, жажда (созвучный глагол страждем рассчитанно перекликается со страждут озими); рядом с этим душевные способности упомянуты лишь бегло. Зима – это утомительность общества с его забавами: санями, коньками, блинами и вином: если весна и лето тяжелы избытком дурного, то зима, наоборот (парадоксально), избытком хорошего. Здесь – самый ощутимый в стихотворении литературный подтекст: «Первый снег» Вяземского.

<Уподобительные 5–6-я строфы>

В уподобительных 5–6-й строфах (середина стихотворения!) парадоксальная логика достигает кульминации. Это подчеркнуто: как это объяснить? В основе подразумевается естественное этическое чувство: «незаслуженно нелюбимое дитя вызывает сочувствие», «обреченная на болезнь и смерть дева вызывает сочувствие». Но вместо вызывает сочувствие сказано сперва к себе влечет (это еще этика), потом мне (и вам) нравится (это уже эстетика). Любование болезненностью – черта новой, романтической тематики, в стихотворении она здесь откровеннее всего. Парадокс окутан романтической расплывчатостью: осень мила сперва зримой красою, потом лишь понимаемым много доброго и, наконец, невыразимым я нечто в ней нашел. В литературном подтексте здесь собственная элегия Пушкина Увы, зачем она блистает... Она приметно увядает... (1820) и, более отдаленно, чахоточная муза Делорма–Сент-Бева из пушкинской рецензии 1831 г. Переход от дитяти к деве – с усилением: нелюбимое может быть поправлено, обреченное непоправимо, там – преходящие отношения, здесь – экзистенциальная сущность. Попутно брошен намек, что дитя и дева могут быть одним и тем же лицом: на полпути между их образами поэт называет себя любовник не тщеславный, хотя формально он здесь любовник осени.

<7-я строфа. Осень вообще, всегдашняя>

После такой подготовки наконец становится возможна вторая строфа об осени – эмоциональная и оценочно окрашенная. В строфе 1 осень была конкретная, теперешняя – в строфе 7 – это осень вообще, всегдашняя. Там картина строилась на глаголах – здесь на существительных, идущих перечнем, а единственный глагол Люблю я... как бы вынесен вперед за скобки. Там картина оживала от начала к концу (появление соседа, и страждут озими), здесь она становится все объективнее и холоднее (в буквальном и переносном смысле). Парадоксальность подчеркнута в первом же восклицании Унылая пора! очей очарованье! (аллитерация!); потом, слабее, в сочетании пышное... увяданье; и, почти неуловимо, в в багрец и золото одетые леса. Багрец (порфира) и золото – это краски царской одежды, раскрытие слова пышное; но багрец – это и чахоточный румянец, о котором в предыдущей строфе было сказано: играет на лице еще багровый цвет (необычное слово для цвета лица; в Академическом словаре были два его значения — «червленый, пурпуровый» и «красновато-синий». После предыдущей строфы логика парадокса уже понятна: «я ценю красоту осени, потому что нам уже недолго любоваться ею»; отсюда метафора с оттенком олицетворения: прощальная краса.

Движение внимания в строфе 7, как и в строфе 1, начинается с деревьев, но идет не вниз, а вверх. Вместо конкретного октябрь здесь в начале обобщенная пора (с ее красой), потом столь же обобщенная природа; и, наконец, множественные леса менее конкретны, чем роща, а метафорические багрец и золото – чем листья. Для начала момент взят более ранний: ветви еще не нагие, а одетые в яркие листья и называемые сени, для конца – по-видимому, более поздний: не только первые морозы (от которых пруд уже застыл и т.д.), а и отдаленные седой зимы угрозы. Но временного перехода здесь нет, скорее это вневременное сосуществование. В промежутке – ветер (шум и свежесть), небо (облака) и солнце (противопоставленное предыдущей мгле как носитель света, а последующим морозам – как носитель тепла). В начале стихотворения была осень земли, теперь, в середине, – осень неба: тема природы как бы возвышается, подводя к теме творчества. Здесь впервые в изображении природы появляется цвет, до сих пор она была бескрасочным рисунком. В переносном смысле цвет был упомянут в строфе 4, Ох, лето красное!, для румянца лица – в строфе 6 и, наконец, здесь.

<8-я строфа. Я: мои внутренние ощущения>

От уже осмысленного центрального парадокса идет мысль строфы 8: «как красота девы милей перед смертью и красота осени перед зимой, так перед зимою расцветает и поэт». Расцветаю – метафора из мира природы, поэтому имеется в виду прежде всего физическое здоровье, а душевное здоровье лишь как его следствие: это подчеркнуто концовочным словом организм с комментарием. Перед лицом смертного холода становятся ощутимы и дороги привычки бытия, три потребности организма: сон, голод и плотские желания (играет кровь) с их гармонией (чредой... чредой). Их сопровождают эмоции, вытекающие друг из друга: любовь к жизни, легкость, радость, счастье. Описывающие это глаголы становятся все динамичнее: сон слетает, кровь играет, желания кипят, обобщение – я снова жизни полн. Это снова характерно: мир природы цикличен в своем круговороте угасания и обновления, отсюда – вновь... вновь... чредой... чредой... снова.

Все эти последовательности вставлены в неслучайную рамку: в начале говорится, что все это полезно здоровью моему, а в конце – что разговор обо всем этом есть ненужный, то есть бесполезный прозаизм. Это еще один шаг подступа от мира естественного, где главное – польза, к миру творческому, где пользы нет и не должно быть (тема «Поэта и толпы», 1828). При слове полезен назван русский холод – это отсылка к еще одному подтексту – стихотворению «Зима. Что делать мне в деревне?..» (1829), кончавшемуся бури севера не вредны русской розе, как дева русская свежа в пыли снегов!; а перед этим в нем присутствовали и сосед, и охота, и даже попытки творчества. Этот эпитет русский – дополнительный контраст между миром естественным и миром творческим, в котором – как видно из опущенных строф 10а и 12 – все нерусское: рыцари, султаны, корсары, великаны, Молдавия, Шотландия, Нормандия, за одним только исключением: вы, барышни мои (в подтексте – метаморфозы пушкинской Музы, описанные в зачине VIII  главы «Онегина»).

<9-я строфа. Я: мое внешнее поведение>

Строфа 9 – переломная: она из двух половин, разделенных малозаметным но (малозаметным, потому что композиционный рубеж октавы – не после 4-го, а после 6-го стиха). Первая половина – белый день, широта, динамика; вторая половина – вечер и ночь, угол у камина, сосредоточенность. Первая завершает рассказ о мире естественном, вторая начинает рассказ о мире творческом. В мире естественном состояние поэта подводило к ощущению я снова жизни полн: здесь это полн перекипает через края и находит выражение в скачке на коне в раздолии открытом. Такая скачка уже была в 1-й строфе; но там это было целенаправленное действие, охота соседа, а здесь это действие без цели, только разрядка жизненных сил – перед нами опять противопоставление практической полезности и творческой самоцельности. В описании скачки замечательно быстрое сужение пространства: в поле зрения – сперва все раздолие открытое, потом лишь конь со всадником (взгляд со стороны!), размахивающий гривою, потом лишь конские копыта, бьющие в лед. (Мелькающее в конце слово дол уже, чем раздолие, и дополнительно нейтрализовано созвучием со словом лед.) Это сужение сопровождается выходом в блеск и звук (причем, видимо, двоякий звук: звон, разлетающийся по долу, и треск, остающийся под копытом). Звук был до сих пор только в 1-й строфе (лай), а блеск – только в 3-й строфе (зеркало речек; смиренно блистающая краса в 5-й строфе явно не в счет).

Этот образ блеска важен, потому что только он связывает через голову но две половины 9-й строфы. Конь в широком раздолии – это природа, камелек в тесной келье – это культура. Картина природы сужалась до блеска конского копыта; переход от природы к культуре дается через затемнение, гаснет день, а камелек забыт; картина культуры начинается с блеска огня в этом очаге. Далее сужение пространства продолжается, но с осложнениями. Огонь в камельке то яркий свет лиет, то тлеет медленно, сужая освещенное пространство; это тот же жизненный ритм чредой... чредой..., что и в строфе 8. Я пред ним читаю, поле зрения сужается дальше, в нем остается только голова с книгой. Иль думы долгие в душе моей питаю, дальнейшее это сужение или расширение? Для дум не нужна даже книга, душа вся внутри человека, с точки зрения внешнего мира это – сужение; но душа сама вмещает в себя целый мир, и с точки зрения внутреннего, творческого мира это – расширение; оно подчеркнуто словом долгие. Это взаимодействие внутреннего и внешнего мира становится темой следующей строфы.

<10-я строфа. Я: мои творческие переживания>

Строфа 10 начинается движением ухода вовнутрь: и забываю мир, ухожу в тишину, в сон. Но тут же возникает встречное движение, и пробуждается поэзия во мне, из сна в явь: глагол пробуждается означает оживление, движение, раскрытие, т.е. в конечном счете расширение. И то, и другое движение, в сон и из сна, происходит под общей сенью (в общей среде) воображения. Стиснутая между этими движениями, душа стесняется лирическим волненьем, от этого трепещет и от этого звучит – кульминация напряжения! Слов в этом звуке еще нет, слова будут в строфе 11. Достигнув этого предельного напряжения, душа ищет излиться свободным проявленьем (не прозаизм ли?), движением вовне, как через край, как между 8-й и 9-й строфами. Но тут же опять возникает встречное движение, ко мне идет незримый рой гостей – откуда? Оказывается, из самого меня, они давние[,] плоды мечты моей. С чем тождественна эта мечта из упоминавшегося выше, с душой или с воображеньем? По смыслу слова – скорее с воображеньем: вероятно, оно порождается душой, а потом, порожденное, получает самостоятельное существование, усыпляет и стесняет душу и т.д. Получается парадокс: не душа – вместилище воображения, а воображение – вместилище души. В таком случае напрашивается объяснение: может быть, воображение и есть творческий мир, уже созданный и существующий рядом с реальным, а нынешний акт осеннего творчества – это лишь добавление к нему новых элементов или упорядочение тех, которые в нем уже есть?

<Строфа 10а. Я: воображение>

Те, которые в нем уже есть, перечисляются в отброшенной строфе 10а. Это образы, населяющие поэзию, их пятнадцать: четырнадцать фантастических в 5 строках и один реалистический – барышни! – в 3 строках. Фантастические образы противопоставлены друг другу в различных отношениях. Рыцари противопоставлены султанам, как Запад – Востоку; рыцари – монахам, как светское – духовному; султаны – арапским царям, как белые – черным; монахи (чернецы), вероятно, тоже ассоциируются с черным. (Карлики среди них пока непонятны: то ли это сказочные существа, то ли реальные, хоть и экзотические, шуты; во всяком случае ассоциации с «Русланом и Людмилой» несомненны.) Восточный ряд продолжается в болдыханах; после белых и черных владык они – желтые. Западный ряд продолжается в гречанках с четками; после героев светских и духовных они совмещают в себе и то, и другое качество. Гречанки противопоставляются корсарам как женское начало мужскому и пассивное активному; в то же время они вместе смыкают западный ряд с восточным, соединяя в себе западное христианство с восточной экзотикой. (Мы предполагаем, что в корсарах преобладают байроновские ассоциации; если в них преобладают воспоминания о турецких корсарах XVI в., то соотношения изменятся.) Западный ряд продолжается еще на одну ступень испанцами в епанчах (редкое слово, отсылающее к новому подтексту – «Каменному гостю»), это вводит два новых измерения: временное (в епанчах – это более позднее время, чем стальные рыцари в латах) и «междоусобное» (в епанчах они уже не воюют с Востоком, а бьются друг с другом на дуэлях из-за дам). Ряд, промежуточный между Западом и Востоком, продолжается жидами, они и аналогичны гречанкам с четками по этой функции, и противопоставлены им по вере (а корсарам – по не-военности). Собственно восточный ряд не продолжается, на его месте появляются богатыри и великаны и вносят новые отношения: великаны – чистую, внеисторическую сказочность (это осмысляет карликов тремя строками выше: стало быть, они тоже сказочны), а богатыри впервые вводят, в добавление к Западу и Востоку, намек на русскую тему. Наконец, в последней строке большого перечня царевны пленные могут быть жертвами и восточных султанов (и т.д.), и сказочных великанов, а графини титулатурой перекликаются с царевнами, но уже могут принадлежать не только экзотике, а и современности – это переход к контрастному образу, уравновешивающему весь этот список: к барышням моим. Им посвящены целых три строки, они резко выделены обращением вы..., их портрет рисуется с постепенным приближением и укрупнением: общий облик, лицо, глаза; образ их двоится, они – и литературные героини, и воспоминания о реальной любви: Пушкин был знаменит как открыватель образа барышни уездной, но это было уже в годы его творческой зрелости, а слова любимицы златой моей зари отсылают к ранней его молодости.

<11-я строфа. Я: создание стихов>

Строфа 11 начинается опять с чередования движений извне и вовне, но вдвое убыстренного – на пространстве не строфы, а полустрофы. Три И... подряд были в строфе 7, самой статичной; теперь они возникают в строфе самой динамичной, волнуются... бегут... потекут. Мысли волнуются в отваге – это думы долгие из строфы 9, приведенные в лирическое волненье строфы 10. Рифмы навстречу им бегут – сперва, в строфе 10, из меня в меня шла толпа внесловесных образов, теперь – рой оформляющих их созвучных слов. Пальцы к перу, перо к бумаге – ответное движение вовне, движутся, движутся материальные предметы. Стихи потекут – за ними последует движение уже не материальное, но материализующееся. Так... – прямое описание творчества дополняется описанием через подобие, как в строфах 5–6, но вчетверо убыстренным – на пространстве не двух строф, а одной полустрофы. Там вещественная природа пояснялась сравнением с человеком; здесь человеческое творчество поясняется сравнением с вещественным кораблем. Переход от бездействия к действию в строфах 9–10 совершался плавно, здесь совершается мгновенно, через восклицание но чу!. (Собственно, чу! означает не «посмотри», а «прислушайся»: зримая картина корабля комментируется словом, относящимся к внутренне слышимому звучанию сочиняемых стихов.) Самое замечательное в этой строфе – полное отсутствие местоимения я: оно было в каждой из семи предшествующих строф, но здесь, на переломе, оно исчезает, материализующийся творческий мир существует уже сам собой. (В начале следующей строфы о нем говорится куда ж нам плыть?) – в этом мы соединяются и корабль творчества (и на нем герои – плоды мечты моей?), и поэт, и читатель.

<12-я строфа. Я: выбор темы>

Недоработанное и отброшенное начало строфы 12  – это выбор маршрута, то есть декораций для сочиняемой поэмы. Все они – экзотические и романтические: сперва – испытанные Пушкиным Кавказ и Молдавия, потом, дальше на запад, – нетронутые Шотландия, Нормандия (со снегами, т.е., вероятно, не французская область, а земля норманнов, Норвегия), Швейцария. Шотландия напоминает о Вальтере Скотте, Швейцария – скорее всего о Байроне «Чайльд Гарольда», «Манфреда» и «Шильонского узника», нежели о Руссо и Карамзине. Любопытно, что большинство названных стран – горные; впрочем, в набросках присутствуют и Флорида, и пирамиды (с рисунком). Иноязычные слова колоссальный и ландшафт подчеркивают экзотичность. Можно ли ожидать, что эта вторая волна экзотики была бы, как первая, в строфе 10а, перебита образами, аналогичными русским барышням? Вряд ли: корабль на русском фоне невозможен. Путь вдохновения из осенней России в большой мир намечен и оставлен воображению читателя. Любопытно переосмысление эпиграфа: у Державина Чего в мой дремлющий тогда не входит ум? открывало концовку «Жизни званской» с размышлениями об истории (а потом – бренности всего земного и вечности поэта), у Пушкина оно раскрывается не на историю, а на географию (а потом на что?).

Словарь существительных

бытие (привычки), мир / проявленье
рой (гостей) / громада
полгода, (целый) век, дни, день, минута / пора + (годовые) времена
берега
цвет, багрец, золото // шум, тишина // вонь
природа / небеса, солнца луч, луна / раздолье, дол
влага, волны // огонь, свет // грязь, пыль
весна + оттепель
лето / зной, засуха,
зима, морозы, снега, снег, лед+ зеркало рек
осень, октябрь,
леса, дубравы, сени, роща, ветви, листы / поля4, отъезжие поля, луга / ручей / скалы, (вечные) снега / ландшафт
ветра хлад (ветер), дыханье, мгла, холод
дорога / бег саней // корабль, паруса
конь, грива, копыто / собаки лай, медведь, берлога / комары, мухи
охота / озими / мельница, пруд
праздники, забавы / железо (коньки)
житель (берлоги) / сосед, знакомцы, гости / матросы, читатель
рыцари, монахи, корсары, цари, царевны, графини, султаны, болдыханы / карлики, великаны / богатыри / гречанки, испанцы, жиды
под соболем, в епанчах // блины, вино, мороженое // печи, камелек, стекла // перо, бумага, четки
семья / любовник / дитя / дева, барышни / Армиды / старуха (зима),
организм / ноги, рука, пальцы, сердце, плечи, голова, виски, лицо, уста, очи / кровь
жизнь, заря (молодость), здоровье, сон, голод, желания, увяданье, [чахоточная] смерть, (могильная) пропасть – зев
душа, душевные способности, привычки
ум, мысль4, думы, воображенье, мечта, ее плоды
чувства, (лир.) волненье, тоска, тревоги (праздников), гнев, ропот, угрозы (зимы), отвага / бедняжка / любовь (к привычкам), любимцы
(знать) честь / краса, очарованье
поэзия, стихи, рифмы, прозаизм

 

Рейтинг@Mail.ru